К 200-летию Ивана Сергеевича Тургенева

«А на душе легко и свято…»

Живое тургеневское эхо по-прежнему звучит в воздухе

 

…Строка, ставшая заголовком этого текста, взята из стихотворения, сочинённого Тургеневым в 1843 году. Писателю – 25 лет, он чувствует себя поэтом, пишет довольно много лирических стихотворений, и неплохих. Кстати, именно в этих, начала 1840-х годов, стихах Тургенев постепенно нащупывает приём, который станет одним из главных в его прозе, – назовём этот приём параллелизмом пейзажа и собственно человеческой «драмы», взаимного их соподчинения, когда картина природы проецируется на человеческие отношения, а последние отражаются в зеркале деревьев и вод, в свою очередь, вызывая смену их состояния.

Через три года, в 1846 году, Тургенев начнёт писать «Записки охотника», принесшие писателю настоящую известность. Первый «очерк» этой книги, «Хорь и Калиныч», был напечатан в первом номере обновлённого «Современника», уже «некрасовского», – январском за 1847 год. И не в отделе собственно художественной литературы, а в «Смеси», что важно. Все рассказы «Записок» стремятся к созданию иллюзии абсолютной достоверности. Это или пересказ чужого рассказа, или результат подслушивания, подглядывания, или описание собственного приключения, собственных встреч с теми или иными людьми. Тургенев изначально утверждает себя на позициях лично понятого реализма, что, вообще говоря, было новостью для того времени. Но «очерковость» является лишь маской, за которой мы видим действительность, преображённую художественным гением. То есть собственно художественную литературу, причём высочайшего качества. И, да, литературу, несмотря на очевидный лиризм, социально ориентированную. Где-то здесь начинается тяжба Тургенева с властью, которая продлится до смерти. Нет, он никогда не был революционером, но душа его чужими «страданиями уязвлена стала» – из этого «уязвления» исходил писатель в своём творчестве, и если отступал, то только по необходимости, но где требовалось, был твёрд и даже упрям.

Тургенев стал известным. Потом – знаменитым. При этом нужно понимать, что путь его не отличался унылой прямизной. Период любви с «Современником» завершился разрывом. Слава «антикрепостника» сменилась сложным взаимным непониманием с той частью российского общества, которую принято называть передовой, – роман «Отцы и дети» был отвергнут по большому счёту и консерваторами, и революционерами. Тургеневу не могли простить и того, что он живёт «двойной» жизнью – в России и в Европе. Говорили, что в России он носит русские одежки, а в Европе переодевается в европейское, и в соответствии с нарядами меняется его отношение к «родному» – он то любит, то не любит русский народ. Слухи были небеспочвенными – Тургенев своими речами сам провоцировал подобные разговоры.

Его побеги из реализма в мистику вызывали недоумение. Текст под названием «Довольно» был убийственно спародирован Достоевским в «Бесах». Как, впрочем, и сам его автор, превратившийся в исписавшегося писателя Кармазинова.

Во второй половине 1870-х годов ситуация вроде бы приобрела черты благополучия. Молодёжь, чьё мнение всегда было важно для Тургенева, вновь стала симпатизировать писателю; его приезды в Россию сопровождались овациями; незнакомые мастеровые, узнав Ивана Сергеевича на случайной станции, кланялись ему в ноги; верилось в скорое «увенчание здания» (тогдашняя метафора российской конституции)… Слава Тургенева перешагнула отечественные границы; крупнейшие европейские писатели признавались в любви к его прозе; и уже называли Тургенева в Париже «первым писателем века»…

В 1881 году Тургенев, уезжая из Спасского-Лутовинова и «нумерологически» готовясь к смерти (думая о ней, он пересоставил год своего рождения), всё-таки не верил в неё, был полон замыслов и надеялся вернуться в свой любимый дом. Не вернулся. Он умер во Франции в 1883-м.

А дальше началась канонизация, похожая на вторую смерть. О Тургеневе по инерции писали много. В разное время по-разному. Влюблённо, ненавидяще, равнодушно, «ненужно». Он показался разъяснённым «до дна». <…>

 «Был прекрасный июльский день, один из тех дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго. С самого раннего утра небо ясно; утренняя заря не пылает пожаром: она разливается кротким румянцем…» («Бежин луг»). Я погружался в тургеневский пейзаж, стремящийся к собственному «запечатлению», и вдруг приходило последнее понимание того, как же просто и хорошо быть с Тургеневым. Он внятен, музыкален, он навевает очарование, которого так не хватает в жизни.

Да, не всегда «легко и свято» (вспомним ещё раз раннее стихотворение Тургенева) было на душе у писателя. И в его сочинениях тоже. Но есть, есть эти лёгкость и святость в лучших образцах тургеневской прозы.

Бог с ними, с наветами, ироническими свидетельствами, человеческими недостатками. Потому что по нашей земле по-прежнему бродят «тургеневские девушки», и дурачится и плачет от любви какая-нибудь новая Ася, и шумят в роще берёзы, и где-то что-то «стучит», напоминая нам о том, что мы пришли в этот прекрасный и печальный мир совсем ненадолго. Живое тургеневское эхо по-прежнему звучит в воздухе. Нужно только его услышать и задержать в памяти.

Александр Панфилов

Источник – http://www.lgz.ru/article/-45-6666-07-11-2018/a-na-dushe-legko-i-svyato-/